Портрет, который нельзя сделать
Выставка «Натюрморт. Портрет. Пейзаж. После жанра» завершается самым маленьким разделом, Портрет. Пять автопортретов Казимира Малевича находятся в одной маленьком зале с объектом Андрея Монастырского «Палец» (1978). Это работа сопоставляет переход от изображения художника самого себя к возможности указать на самого себя. Но в «ГЭС-2» этот переход не очень возможен так как рядом с объектом висит табличка «Пожалуйста, не трогайте работу. Это исторический экспонат». Этот запрет меняет не просто условия показа, а само произведение. Работа была создана в контексте московского концептуализма 1970-х, когда Монастырский обращался к условиям восприятия, а не к созданию изображений. Устройство предельно простое, зритель вводит руку в чёрную коробку, выводит палец через отверстие и видит, что указывает на самого себя. Подпись уточняет: «указание на самого себя как на предмет внешний по отношению к самому себе». Здесь нет готового, буквально, портрета. Человек на мгновение видит собственное тело как посторонний предмет. Монастырский называл это «философическим селфи», но имел в виду не создание образа, а разделение наблюдающего «я» и тела, на которое оно смотрит, в этом случае, палец. Произведение возникает в действии зрителя.
Пять автопортретов Малевича, показывают противоположную стратегию, где художник последовательно создаёт образ самого себя, от ранних работ до торжественной фигуры мастера в берете в 1933 году. Чёрный объект Монастырского рядом, выглядит почти отрицанием живописного портрета. Вместо уникального лица, любой зритель — а вместо изображения, жест. Экспозиционный текст, однако связывает «Палец» прежде всего с современной культурой селфи и восхищение собой. Такое прочтение делает работу актуальной, но переносит внимание с самонаблюдения на самопрезентацию.
Запрет прикасаться к объекту добавляет противоречие, которого я не нашел в кураторском тексте. Посетитель может лишь прочитать инструкцию и представить действие, которое должен в теории выполнить. Произведение, задуманное как опыт, превращается в исторический экспонат. Недоступность для взаимодействия превращает работу «Палец» в такой же экспонат, как и живопись Малевича. Сохранность вещи, безусловно, важна, но в данном случае охрана предмета лишает зрителя возможности осуществить его смысл. Мне кажется, именно здесь два дискурса расходятся: кураторы показывают «Палец» как предшественника селфи, тогда как способ экспонирования невольно ставит другой вопрос — может ли произведение, основанное на участии зрителя, оставаться самим собой, когда участие запрещено? Я думаю нет.
