Безумие и всемирная изоляция

Цель данного визуального исследования в прослеживании траектории вытеснения человека из пространства как процесса, в котором социальное унижение, политическая и идеологическая норма перерастают в тотальную изоляцию. Место лишается возможности быть спонтанным и открытым для всех, когда начинает реализовывать идеологический потенциал, в результате чего формируются закрытые институции. Это вносится в наши жизни на бытовом уровне, к чему-то мы даже привыкли, поэтому в первой части исследования я сделаю упор на городскую среду, выталкивающую человека. Далее затрону социальный аспект, где отвержение идет уже от социума и направлено на конкретных неугодных ему личностей.

Добровольная или принужденная изоляция всегда возникает как реакция на событие, фактор или определенное поведение. Мне важно проследить эту взаимосвязь, показав, что причиной всегда будет какая-либо идеология, неважно, «хорошая» или «плохая», но подразумевающая за собой контроль.

Представьте уличную скамейку, на которой невозможно сидеть дольше какого-то времени по той причине, что ее сиденье скошено под неудобным углом, а подлокотники впиваются в ребра. Это характерно для уличной мебели, попадающей в категорию «враждебной архитектуры», работающей как инструмент селекции и дисциплинарного высказывания.

Враждебная архитектура становится формой оборонительного дизайна, где шипы на земле у витрин, отсутствие общественных туалетов, сирены, отпугивающие молодежь ультразвуком, реализуют одну задачу — провести границу между продуктивным гражданином и иным. К наиболее подверженным вытеснению группам относятся бездомные, мигранты и подростки, лично я бы еще добавила женщин, но в феминистском контексте и вопросе безопасности, а не рассматриваемом мной. Людей пытаются изолировать не потому, что они опасны, а с целью скрыть определенные слои общества, как бы стереть факт их существования.

Дальше всех пошли владельцы парка Яньтай в провинции Шаньдун, нашедшие способ помешать людям спать или долго сидеть на скамейках. Они установили в парке лавки со встроенными в них острыми шипами, появляющимися по прошествии определенного времени. Дозволенное время определяется установленным монетоприемником. Шипы опустятся вниз только после того, как человек поместит деньги в слот для монет. Парадоксально, но изначально это была инсталляция Фабиана Брунсинга, созданная в знак протеста против коммерциализации современной жизни.

Подобная архитектура легитимизирует и закрепляет как норму отношение к людям без определенного места жительства как к другим, инаковым, а значит заведомо неправильным. В целом тут заметно сходство с тем, как из общества стараются исключить безумных, проектируя фасад благополучия.

Разграничение территории также заметно на макроуровне, на примере закрытых частных дворов. С одной стороны, это банальное желание иметь приватное пространство. Но за ним все еще стоит разделение людей по социальному статусу и уровню материального достатка. Бездомных таким образом стигматизируют.

Но интересно, что вытесняют из пространства не только людей. Враждебная архитектура часто направлена на животных, проживающих в городе. Примером тому — специальные ограничители над входом в метро от птиц. По итогу мы имеем жажду комфорта, закрывающуюся враждебной архитектурой, которая, в свою очередь, всегда подразумевает принижение кого-либо ради создания общего благополучия. Очевидно, что это общее благополучие доступно только человеку среднего класса и выше.

Центральной темой, проходящей через все основные работы Мишеля Фуко, является глубинная связь между пространством, знанием и властью. Фуко утверждает, что представление о пространстве не может быть нейтральным, пустым вместилищем, в котором просто разворачиваются исторические события. Это всегда активный, заряженный властью инструмент, который не просто отражает социальные иерархии, а деятельно их производит, закрепляет и воспроизводит. Именно это объясняет предыдущие примеры, где решается, будет человек вписан в «нормальное» общество или вытеснен.

Идеальным архитектурным проектом, реализующим механизм власти по Фуко, является Паноптикон. Это закольцованная тюрьма с вышкой надзирателя в центре. Идея в том, что надзиратель потенциально видит всех заключенных, в то время как они не видят его и никогда не знают, наблюдают за ними в данный конкретный момент или нет. Заключенный, осознавая постоянную возможность надзора, начинает дисциплинировать и подчинять себя сам. Так рождается дисциплинарное общество, где принуждение осуществляется не через физическое насилие, а через саму мысль о наблюдении. Принцип паноптизма Фуко распространяет и на другие институции, такие как школы, больницы, фабрики.

Самое известное спроектированное по такой схеме здание служило больницей для психически больных, называлась «башней дураков» и была построена в 1784 году. Постройка круглой формы состоит из 28 залов и центрального Большого зала, имелось 139 тщательно укрепленных одиночных палат-камер, внутри они были укомплектованы железными цепями для сдерживания особо буйных пациентов.

По всему миру такая модель стала применяться к реальным трюмам. В 1931 на Isla de la Juventud (Острове Молодёжи) были построены камеры заключения. Само место неразвито и дико, откуда достаточно проблематично бежать. Особо опасные заключённые содержались в огромных цилиндрических зданиях, женщины — в более обычных, прямоугольных.

Система паноптикума универсальна и применима к обществу в целом, где есть система иерархии. Я уверена, что Фуко описал сформированный социальный конструкт, проявляющийся даже в обыденности: когда идя по улице мы видим человека, отличающегося от нас, большинство мысленно навесит ярлык. Таким образом, мы все становимся наблюдателями и одновременно наблюдаемыми другими. Отсюда же берется страх того, что подумают остальные. Раскрывая свою интерпретацию, могу сказать, что следуя общественным предрассудкам и страху отличаться, мы еще больше наделяем отрицательными качествами людей с психическими заболеваниями, так как у нас нет желания быть считанными такими же «фриками».

*не заходя на поле субкультур, но слово фрик в абзаце выше используется мной как синоним к безумцу, так как стереотипное восприятие часто навешивает фрикам психологические проблемы начиная от аутоагрессии заканчивая более серьезными заболеваниями.

Глупо отрицать, что отношение к «безумным» в обществе особенное. На мой взгляд, не хорошее, но и не совсем плохое, оно просто другое. Например, статус сумасшедшего часто является смягчающим обстоятельством.

Даниил Хармс всю жизнь заигрывал с образом безумца. В 1939 году, чтобы избежать призыва в армию, он симулировал психическое расстройство и получил справку о негодности к военной службе. Этот документ давал ему отсрочку от армии. Однако в 1941 году, после ареста, Хармс, скорее всего, вновь симулировал сумасшествие, но уже в отчаянной попытке избежать расстрела. В итоге по решению военного трибунала он был направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу.

Можно подумать, что писателя хотя бы не расстреляли. Но то, что Хармс умер от голода спустя непродолжительное время в больнице, многое говорит об условиях содержания.

Кристофер Пейн в своей серии фотографий «Asylum» запечатлел заброшенные психиатрические лечебницы. На одном из снимков видно, как планировка все равно напоминает тюрьму, но словно бы «более добрую», без грубых металлических интерьеров.

На фоне социальной нестабильности в начале 60-х годов XX века сформировалось движение антипсихиатрии, утверждающее, что внутренняя реальность и личная свобода должны быть независимы от критериев психического здоровья и психических заболеваний. Основателем антипсихиатрии считается психиатр Рональд Лэйнг.

В контексте исследования антипсихиатрия позволяет увидеть, что психиатрическая изоляция является не медицинской необходимостью, а стадией социального и идеологического вытеснения. Ключевой жест антипсихиатрии заключается в демифологизации психического заболевания. Для одного из основателей движения, Томаса Саса, психическая болезнь является не объективной биологической данностью вроде перелома. Это обозначение, которое общество использует для обозначения неудобных, девиантных форм поведения. Психиатр настаивает на том, что психическое расстройство нельзя верифицировать по каким-то признакам, это миф. Как только поведение человека объявляется симптомом болезни, его лишают статуса ответственного субъекта и помещают в пространство, где любое его действие будет восприниматься как патология. Диагноз превращается в клеймо.

На формировании теории и практики антипсихиатрии сказались особенности послевоенной эпохи и контркультуры шестидесятых годов. Таким образом, движение являлось социально-политическим и выступало против: буржуазного общества и его власти, структур социальных институтов, подчинения индивида экономике и общественному мнению и подавления индивидуальности. Психиатр К. Дёрнер писал: «…реформа в психиатрии — всего лишь небольшое, хотя и очень важное звено в общем социальном отказе от изоляции».

Находясь в изоляции или давящей среде, люди часто начинают чувствовать себя безумными, даже не имея реальных психических проблем. У многих на этом фоне расшатывается психика, а расстройства обостряются или дебютируют.

Нормальной реакцией человека на враждебную обстановку будет самоизоляция. Безусловно, есть случаи, где этот шаг осознанный и не деструктивный, но чаще всего это сопровождается состоянием безысходности и ужаса.

Всем известна инсталляция художницы Трейси Эмин, повествующая о её собственном переживании депрессии. Можно наблюдать изменения, происходящие в личном пространстве и вместе с тем иллюстрирующие внутренние переживания.

Если попробовать посмотреть на самоизоляцию оптимистичнее, то сейчас набирает популярность тренд с появившимся термином «монастыринг», когда молодые люди уходят на какое-то время жить при храме. Я не буду затрагивать тему религии в этом исследовании, хотя очевидно, что в ненадёжной обстановке необходима опора, и кто-то находит её в соответствующих конфессиях. Но частенько даже неверующие выбирают пребывание в таком месте. На мой взгляд, причина в спокойствии и умиротворённости пространства вокруг; на фоне вакханалии это становится привлекательным вариантом.

Этот блок исследования мне особенно актуален, так как я часто выбираю путешествия как практику временной изоляции и одновременно изучения пространства в одиночку.

В своей крайней поездке я посетила Кругобайкальскую железную дорогу по пешему маршруту. КБЖД — это полузаброшенная, почти не действующая часть дороги Транссибирской магистрали, поэтому путь до нее шел через несколько километров тайги.

Свой пример я привожу с целью поделиться более экологичным способом дистанцироваться. В моем случае это контролируемый эскапизм, который помогает не переходить в состояние избегания: вместо этого я не изолируюсь, а исследую новое место.

В изоляции, постепенно или внезапно, начинает появляться чувство обезумевшего — и это чувство является не симптомом исходной болезни, а прямым следствием самой среды. Парадокс в том, что пространство, призванное оградить общество от «безумного» или оградить человека от общества на время лечения, само становится фабрикой по производству безумия. Антипсихиатрия настаивала на том, что психическое расстройство часто является не причиной изоляции, а её прямым следствием. В ответ на такую систему контроля человек, адаптируясь, часто добровольно выбирает изоляцию или самоцензуру.

В противовес этому возникает естественное желание масштабирования. Проявляется витальный импульс к любопытству и открытой жизни, как следствие — желание двигаться и исследовать. Базовое состояние человека должно быть не изолированным, а направленным на освоение территории. И пространство, в свою очередь, должно быть инклюзивным, чтобы не воспроизводить механизм Фуко.

Завершить исследование считаю нужным одной из любимых картин Карла Брюллова — «Последний день Помпеи». Казалось бы, перед лицом неотвратимой катастрофы должно восторжествовать животное, эгоистическое начало, но сюжет демонстрирует обратное. Даже во время краха последний рывок человеческого духа уходит не на спасение себя, а на защиту близкого. Всеобщее стремление друг к другу противостоит изоляции.

Исходя из исследования, изоляцию больше нельзя называть методом лечения или способом организации городской среды, остается признать ее как форму насилия. Выход, который я здесь вижу — в стремлении к масштабированию, принятию, переформированию пространства и к рывку навстречу друг другу, который даже в последний день Помпеи оказывается сильнее страха и смерти.