Локальность как стратегия: формирование коллекции в региональных музеях

1. Введение 2. Модель экспонирования в институциональном музее 3. Ландшафт как инструмент нарратива 4. Модель экспонирования в региональном музее 5. Заключение

С XVI века модель музейной институции трансформировалась из спекулятивного любительского исследования в претендующее на объективность хранилище древностей, основной подход которого заключается в просветительской деятельности. Нынешняя структура позволяет музеям фиксировать обширный пласт культурно-исторического наследия человечества, среди которого могут теряться локальные региональные события, привязанные к определённому ландшафту или сообществу.

Функцию сохранения памяти локальных сообществ на фоне мировой истории во многом берут на себя узкопрофильные институции — локальные музеи, выступающие объектом данного исследования. Интерес для изучения представляют принципы формирования их коллекций, отбор и оценка значимости экспонатов, а также зависимость этих процессов от ландшафта и контекста вокруг них.

Отбор материала главным образом строился на исследовательских статьях и сборниках, посвящённых темам идентичности и памяти в региональных сообществах, как, например, «Музеи и их сообщества» под редакцией Шейлы Ватсон, а также на сопоставлении принципов структуризации локальных музеев с теми же принципами институциональных музеев.

Информация о миссии и предназначении институций взята из публичных источников. Выделение некоторых аспектов для детального изучения моделей репрезентации — музеев, в которых сохранение памяти трагичного события является приоритетной целью, наподобие Мемориального музея мира Хиросимы, а также музеев, фокусирующихся на физическом пространстве и контакте посетителя с ним, например, Эко-музей Гвинеи — позволяет изучить ключевой вопрос исследования:

Структура исследования обусловлена пониманием «локального музея» как динамичного механизма формирования культурного наследия определённых сообществ и поиском этой динамики: начиная с рассмотрения глобальных мировых институций и их взаимоотношений с региональным контекстом и переходя к деталям взаимоотношений региональных музеев, репрезентируемых за счёт них сообществ и аудитории.

В рамках исследования проверяется (и частично подтверждается) гипотеза о том, что локальные музеи в первую очередь берут на себя роль проводника идентичности, эмоциональной связи между зрителем и экспонатом, и тем самым отклоняясь от нейтральной оценки исторической значимости содержания коллекции, на которую обычно претендуют образовательно-просветительные институции, трансформируя опыт в личное переживание.

Прежде чем перейти к особенностям локального музея, стоит определить устройство институционального музея. Публичные музеи упорядочивают свои коллекции в соответствии с зачастую европеизированными представлениями о значимости культурного, исторического и художественного наследия ещё с момента существования такого своего прототипа, как кабинеты редкостей или кунсткамеры.

Кабинеты редкостей представляли собой частные коллекции, приобретённые и организованные лишь на основе субъективных предпочтений владельца, демонстрацией которых он подтверждал свой социальный статус, финансовое положение, эрудицию и эстетический вкус.

В настоящее время музеи преимущественно представляют собой национальные и государственные учреждения, коллекции которых участвуют в формировании канона искусства, демонстрации достижений государства в различных сферах и общего национального наследия.

Смитсоновский институт является крупнейшим музейным комплексом, включающим 21 музей, Национальный зоопарк, и служит «приумножению и распространению знаний», согласно завещанию британского учёного Джеймса Смитсона. Одним из ключевых музеев комплекса является Национальный музей авиации и космонавтики, в котором экспонируются одноимённые артефакты истории США, в том числе принадлежащие периоду космической гонки между США и СССР, 1957–1988 годов, в результате которой человек освоил космос и ступил на поверхность Луны. Так экспонатом в федеральном музее становится не только технологический прогресс, но и национальная идентичность, «гордость за достижения государства».

Основанный в XIX веке филантропами, художниками и бизнесменами, Метрополитен-музей представляет собой «архив мира», хранящий в себе атрибуты древних народов, скульптурные произведения и живопись, периодизация которых датируется от античности до современности. Коллекцию курируют 17 отделов, некоторые из которых представляют «срезы ландшафта», перемещённые музеем в стремлении привнести в институционное пространство контекст экспонатов и даровать посетителям эксклюзивный опыт «присутствия».

В качестве примера «присвоения» особенно ярко демонстрирует конфликт между универсалистским представлением институционального музея о «мировом наследии» и стремлением локальных сообществ сохранить культурные объекты внутри собственной среды — является ситуация с Британским музеем и скульптурами Перфенона.

Основанный в 1753 году врачом и коллекционером Хансом Слоуном, музей придерживается схожей с Метрополитен-музеем миссии: «собрать в одном месте культурное наследие самых разных народов и племён на нашей Земле», — цитата Джонатана Вильямсона, куратора Британского музея.

Скульптуры Парфенона были вывезены из Афин британским послом лордом Элгином в начале XIX века. На сегодняшний день они являются частью коллекции «Collecting and empire trail», в которой демонстрируются артефакты, изъятые в ходе колониальной экспансии. Греция пытается вернуть национальное достояние на протяжении многих десятилетий, считая право Элгина на демонтаж мраморов спорным, в свою очередь, Британский музей оспаривает возвращение ценности на родину.

Институциональные музеи тщательно отбирают элементы для своих коллекций: что увидит посетитель, что будет сохранено для потомков и с чем они будут себя идентифицировать. Канон определяется нанимаемыми музеями экспертами по признаку «ценности» и «значимости», центром экспозиции становятся масштабные события и их ключевые моменты, таким образом могут теряться «незначительные фрагменты в рамках общей картины», и в том числе этичность хранения некоторых артефактов в отрыве от среды.

Институциональные музеи выполняют функцию глобального архива знаний, но одновременно рискуют стать причиной утраты идентичности локальных сообществ.

Как было отмечено ранее, работа институциональных музеев с ландшафтом заключается в стремлении интегрировать его непосредственно в опыт посетителя. Подобная реконструкция неизбежно остаётся частичной и подчинённой логике самого музея, точный перенос контекста не является целью расширения музейного пространства, ландшафт становится нарративным вспомогательным инструментом или носит эстетический характер.

Государственные учреждения продолжают поддерживать институциональные музеи в стремлении пополнить культурный актив. Перевес их интереса в сторону сохранения «национального наследия» и функционирование музеев в качестве культурного капитала влияют на локальные регионы, способствуя смене фокуса коллективной памяти и вследствие этого утрате идентичности некоторых сообществ.

В ответ на глобализацию активизируются широкие движения внутри локальных регионов, инициатива которых направляется на формирование музеев с миссией по сохранению локальной памяти и переосмыслению значимости экспонатов, закреплённой в институциональных кругах.

На полу музея размещена карта с названиями улиц, по которой посетители неизбежно перемещаются, погружаясь не только в исторический, но и в пространственный контекст, оказываясь в «положении» жителей Шестого района. В настоящее время район находится в процессе реституции*, и подобный «погружающий» опыт не только помогает поселенцам сохранить идентичность места, но и оказывает благоприятное воздействие на развитие района, способствуя защите локальных групп от дискриминации в дальнейшем.

*Гражданско-правовой механизм восстановления положения, существовавшего до заключения правового акта или сделки, в случае признания их судом недействительными.

Существуют типы локальных музеев, ориентированные не только на собирательство и сохранение памяти о контекстных событиях, но и на непосредственное взаимодействие посетителей с ландшафтом, местной культурой и нематериальными объектами наследия. Примером такого типажа являются эко-музеи.

Эко-музей Гвинеи представляет собой реконструкцию деревни на севере острова Эль-Йерро, главными «экспонатами» которой являются территория под открытым небом, традиционные жилища первых поселенцев острова, их быт, природные образования и заповедник по восстановлению популяции гигантских ящериц Эль-Йерро (Galliota simonyi). Экспозиция перестаёт ограничиваться помещением и распространяется на природную среду, архитектуру и повседневный уклад региона.

Ещё одним представителем подобного устройства музеев является сеть эко-музеев Казентино, охватывающая обширную территорию, разрозненные части которой связаны между собой пешеходными маршрутами и природными массивами, сохранившими аутентичный облик Италии разных периодов, а сами музеи представляют коллекции, датируемые от доисторического периода до XX века.

Подобный подход даёт возможность посетителю наслаждаться природными объектами региона, изучать традиционный и культурный быт итальянцев горнолесной местности, пройтись тем же путём, который использовали первые поселенцы, изучить внутреннее устройство замков средневековья и даже погрузиться в контекст фауны, населявшей представленную местность ранее — физическое перемещение по территории становится частью музейного опыта, а сам путь начинает выполнять функцию повествовательного элемента.

Подобная модель к организации музейного пространства кардинально отличается от подхода нерегионального музея: у посетителя нет пространства в классическом институциональном понимании и отсутствует упорядоченность в коллекции артефактов, вместо этого иммерсивность становится главным экспонатом локальных музеев подобного рода.

В локальных музеях акцент смещается на физическое присутствие посетителя, диалог и разделение опыта с людьми прошлого. Ландшафт перестаёт быть просто территорией и становится экспонатом: физическим воплощением фрагментов прошлого, с которым взаимодействовали репрезентируемые музеями сообщества почти так же, как это могут делать современные посетители. Это помогает получить опыт, недоступный в институциональных музеях с их обширными экспозициями, усиливая связь между локальными регионами и туристами.

Экспонаты в локальных музеях неотделимы от среды, в которой они представлены, в отличие от артефактов коллекций институциональных музеев, собранных (хотя, вернее будет сказать, конфискованных) из зарубежья, и чаще всего повторяющих паттерн принудительной миграции из неевропейских стран в европейские.

В нерегиональном музее артефакты могут быть выставлены напротив инсталляций, предметов другого временного периода, относиться к разным сообществам. Из-за утраты среды экспозиция производит впечатление скорее своей «диковинностью» и человеческими возможностями, в то время как коллекции региональных музеев на первый взгляд кажутся практически бытовыми, не заостряющими внимание на художественной ценности и достижениях, но «выигрывающими» за счёт неотделимости экспоната от среды.

В качестве иллюстрации всех обозначенных ранее разительных отличий институционального музея и локального музея представляется возможным привести в пример два изображения выше.

Так на правом изображении демонстрируется воссоздание среды с документальной точностью, а на левом картины европейской живописи XIX века условно стыкуются со средой, не взаимодействуют с музейным пространством, «висят» в нём.

Иным примером, подтверждающим неотделимость локального музея от среды может служить его репрезентация событий через архитектуру. Архитектура локального музея может становиться самостоятельным инструментом репрезентации исторического опыта, формируя эмоциональное восприятие ещё до непосредственного знакомства посетителя с экспозицией.

На примере Еврейского музея в Берлине можно увидеть, как пережитое локальным сообществом событие воспроизводится в инфраструктуре, одно из зданий музея спроектировано в стиле деконструктивизма, чтобы подчеркнуть ощущения «агрессивного вторжения в среду» и «сломленность», свойственные этому направлению архитектуры, вместе с тем наглядно передающими переживания еврейского народа во время Холокоста.

Еврейский музей в Берлине окружает посетителя «свидетельствами» произошедшего, превращая стены и окна в ломаные линии, а пол — в железные маски, стонущие при передвижении по ним. Так звук, материал и физическое взаимодействие посетителя с объектом становятся важной частью экспозиции, создавая ощущение дезориентации и напряжения, превращая перемещение посетителя по территории в часть переживания исторического контекста.

Похожим образом японский архитектор Кэндзо Тангэ использовал при создании Мемориального музея мира в Хиросиме модернистские формы с элементами брутализма для визуального представления культурно значимого места как строгого, «брутального» по настроению и атмосфере, но вместе с тем передающие настроение и историческую важность произошедшего, трансформируя таким образом саму структуру музея в экспозицию.

Мемориальный музей мира в Хиросиме посвящён атомной бомбардировке августа 1945 года. Возведённый вблизи от эпицентра взрыва, что усиливает ощущение подлинности происходящего и создаёт связь между историческим событием, пространством и современным зрителем, музей рассказывает о последствиях катастрофы и предшествующих этому событиях.

Экспозиция демонстрирует вещи повседневного обихода: детские велосипеды, рваную одежду, повреждённые предметы быта, и даже разрушенное здание. Так Купол Гэмбаку, частично уцелевший после бомбардировки, стал главным символом памяти и своеобразным «окном» в 1945 год.

Некоторые экспонаты, такие как остановившиеся на моменте взрыва часы, становятся физическим воплощением события, а чучело лошади, пострадавшей от взрыва, но сумевшей его пережить, воплощением надежды на спокойное будущее. Ежегодно 6 августа жители Хиросимы отдают дань погибшим на территории Мемориального музея мира в Хиросиме, превращающие музейное пространство в часть современной культурной жизни региона, что является ещё одним подтверждением неотделимости экспоната от местности в локальном музее.

Так ценность экспоната выходит за рамки историко-художественной значимости. Музей несёт антивоенное послание, сохраняя память о травматичном опыте местного сообщества. Контекст события и эмоциональный отклик посетителя формируют переживания, отличные от весьма нейтральной институциональной модели экспонирования.

Однако такая стратегия может нести не только положительный эффект: демонстрация травматического опыта, усиленная связью с ландшафтом и экспонатами, может представлять собой симуляцию события и вызывать у людей своеобразную «травму свидетеля».

В региональных музеях связь с локальным сообществом образуется за счёт носителей памяти в том числе. Мемориальный музей мира Хиросимы проводит мероприятия, в ходе которых посетители слушают очевидцев события, в упомянутых ранее эко-музее Гвинеи и эко-музеях Казентино частью культурного среза являются местные жители и природная среда, что позволяет посетителям воспринимать культуру не как зафиксированный набор артефактов, а как продолжающую существовать практику, связанную с людьми и их образом жизни. Исходя из этого, локальные музеи не ограничиваются репрезентацией, они сохраняют и преумножают культурный код сообществ и приобщают к нему посетителей.

Опираясь на всё вышесказанное, можно проследить связь между артефактом, контекстом, ландшафтом и переживанием. Но экспозиция локальных музеев формируется в том числе людьми и взаимодействием с культурой через них напрямую.

По мере исследования выявляется различие между систематизированной по культурному канону коллекцией институциональных музеев и фокусом региональных музеев на репрезентации и вовлечении посетителя в свой локальный опыт.

В то время как одни локальные музеи транслируют переживания наиболее явно, их экспозиция формируется способностью объектов вызывать эмоциональный отклик, что способствует связи между событием и современным зрителем, другие музеи экспонируют артефакты, опираясь на культуру и историю конкретного места. В обоих случаях ландшафт становится приоритетной стратегией в формировании коллекций и способствует разделению опыта с локальным сообществом.

Всё вышеперечисленное даёт представление о региональных музеях как об ограниченном в ресурсах и месте пребывания, но эффективном инструменте для сохранения коллективной памяти. Подобный подход может оказать значительный вклад в сохранение культурных практик и образа жизни сообществ, а не только их переживаний. Это наблюдение даёт основание полагать, что гипотеза об отклонении в локальных музеях от нейтральной интерпретации экспонируемых предметов может считаться частично верной.