Сможешь решить, когда вырастешь

Сама я не помню, но мама рассказывала мне, что мне было пять, когда мои друзья из детского сада начали описывать себя через семейные ярлыки. Моя подруга-татарка из глубоко верующей мусульманской семьи гордо заявила мне, что она — как и её семья — тоже мусульманка. Она была этому рада, и я была рада вместе с ней. Знать, кто ты, это большое счастье.

Тогда и мне тоже стало необходимо узнать, какой религии придерживается моя семья. Я тоже татарка, но моя семья намного менее сплочена, чем семья подруги, и у моей мамы не было заготовлено чёткого ответа. Вместо него она сказала, что религия — это большая ответственность, и потому мне не нужно принимать такое важное решение в таком раннем возрасте.

Она сказала, что пока я мала, Бог бережёт меня любой, а решить, какой веры придерживаться, я смогу, когда вырасту.

В моём детстве мы много переезжали, и у меня нет чёткого понимания своей малой родины. Мой родной дом там, где я родилась, там, где у меня больше родственников и дружеских связей, или там, где я провела больше всего времени в детстве?

Переезды никогда не были близкими. Каждый раз я оказывалась в новой культуре, и каждую новую культуру я принимала как свою собственную. Я знала, что моя страна — Россия, что моя страна огромна и что в ней уживаются огромные множества разных народностей. Если все эти народности — россияне, и я — тоже россиянка, значит, все эти народности — часть меня, верно? По крайней мере, так я думала в детстве.

Я начала учить английский язык в детском саду. Помимо английского у нас были и другие уроки: нас учили считать и писать, мы заучивали детские стишки и играли в шахматы. Это было показателем статусности моего детского сада. У него даже была внутренняя олимпиада для учеников выпускного класса, которая готовила детей к важному пониманию: жизнь будет соревнованием, и легче жить будет тем, кто старательнее учится. Татарский язык я не учила.

По Адриане Кавареро, собственная, уникальная история человека — история, рассказанная через опыт других людей. Культурные ярлыки — самый простой способ рассказать саму себя опытом, знакомым и доступным другим людям. Культурные ярлыки, которыми я описывала себя в детстве, на самом деле не соответствуют моему культурному опыту.

Я не помню свою истинную культурную идентичность или не знаю её, потому что её не помнит кто-то другой. В этом исследовании я хочу проследить, кто, что и почему не помнит, а также как это влияет на моё собственное самоощущение.

В исследовании я анализировала свои воспоминания и устные истории своих родственников, опираясь на статьи Адрианы Кавареро и Алейды Ассманн.

1. (Не помню я) Про три северных города моей семьи и одну реальную родину моей матери
2. (Не помнит моя семья) Про волжских женщин и незнакомого мужчину
3. (Не помнит моё поколение) Про сознательное забвение из благих намерений (устаревание языка)
4. Заключение

В начале 90-х сестра моей бабушки по объявлению в газете обменяла свою квартиру в Набережных Челнах на квартиру в Ноябрьске. Сначала она переехала туда сама, потом привезла туда своих детей. Через несколько лет моя мама закончила медицинский колледж, и её тоже забрали в Ноябрьск — проходить практику.

На тот момент Ноябрьск был закрытым городом. Чтобы устроиться медсестрой в детской поликлинике, маме нужна была постоянная регистрация. Для этого маме нужно было купить квартиру. В неизвестном городе на крайнем севере, в едва исполнившиеся 18 лет.

По велению сестры бабушки на севере оказался и старший брат мамы — он отучился на корабельного механика, и сестра бабушки направила его в Коротчаево — посёлок ещё севернее Ноябрьска. Там он быстро нашёл себе жену. Что интересно — поволжскую татарку. В Коротчаево они основали семью.

Мой отец родом из Альметьевска — нефтяной столицы Татарстана. Как и почему он оказался в Ноябрьске — всё ещё большая загадка для меня. Однако там он жил с раннего детства, когда его родители переехали на север, предположительно, ради заработка.

Я родилась в Ноябрьске и жила там до второго класса. Вскоре после моего рождения отец уехал в Новый Уренгой — ещё севернее. Так, все мои ближайшие родственники, будучи потомственными поволжскими татарами и не имея никакого исторического отношения к крайнему северу, к моменту обретения мной сознания оказались раскиданы по небольшим населённым пунктам Ямало-Ненецкого АО.

В детском саду, в который я ходила, висела большая схема народностей ЯНАО, и я легко соединяла её со своими, теперь населяющими округ, родственниками. И если все они были моими родственниками, то я, казалось, должна была быть причастна ко всем этим народностям одновременно. Помимо этого, каждое лето я проводила в маленьком Чистополе у бабушки — татарской родине моей мамы.

Мы с мамой уехали из Ноябрьска, когда мне было восемь. Родители позиционировали переезд как облегчение моего будущего. Ноябрьск был городом, построенным на нефтегазовой промышленности, а я хотела быть художницей. Оказалось, что Ноябрьск больше не может мне ничего предложить. Оказалось, что мама сбежала из Чистополя по той же причине.

Мы переехали в первый раз, и тогда я надолго перестала задумываться о своей малой родине. Была ли она важна, если мы так легко от неё отказались? Она была частью моей истории или только её промежуточным этапом? Будучи ребёнком, я позволила себе забыть её.

По линии отца моя семья — коренные поволжские татары. Бабушка по маминой линии — тоже.

Оба моих дедушки умерли до того, как я успела их запомнить. Однако деда Котдуса запомнили ещё до меня.

Деда Котдуса помнили за сложное имя (друзья моего отца в шутку называли его Кактусовичем), строгие нравы и внутреннюю доброжелательность. От деда Котдуса у меня осталась кукла в синем платье и синий же плюшевый заяц. По деду Котдусу скучает мой отец, деда Котдуса часто вспоминает моя бабушка.

Дед Котдус был татарином, и мой отец — татарин, значит я — татарка тоже.

О деде Николае почти ничего не известно. Память о деде Николае сводится к тяжелым эпизодам из его жизни. Бабушка помнит, как долго она откладывала деньги, чтобы отселить его в другую квартиру, когда он страдал от алкоголизма. Мама помнит жёлтые от его сигарет стены в их с братом детской комнате.

Дед Николай не был татарином, и это делает мою маму метиской, а значит — и меня тоже. Однако деда Николая предпочли забыть, и я не знаю, кем он был и кто был до него.

Тяжелые семейные отношения вынудили мою семью забыть четверть составляющей моей национальности, и я никогда не узнаю своё культурное наследие наверняка.

Моя бабушка ушла из дома в глухом татарском селе, когда ей было 15, и перебралась в Чистополь, где в таком же юном возрасте родила сына и дочь, мою маму. У моей бабушки было только домашнее воспитание, моя бабушка в целом в жизни видела немногое, но для своих детей она хотела хорошего образования. Она хотела, чтобы они были умнее её и достигли большего, чем когда-либо смогла бы она сама.

Маму и её брата не учили татарскому, как не учили татарскому и меня. Мама и её брат воспитывались в светской, нейтральной культуре. Их внимание было приковано к стандартизированным, практическим школьным урокам. В уже тогда ускоряющемся темпе жизни доскональное знание собственной культуры казалось бабушке излишним, отнимающим у детей их драгоценное время.

Когда я была ребёнком, владение татарским языком отождествлялось окружавшими меня людьми с незнанием русского. Использование татарского отождествлялось с необразованностью тем сильнее, чем младше был субъект оценки.

Моя бабушка не учила меня татарскому и отказывалась активно погружать меня в татарскую культуру. В этом забвении она видела лучшее, на её взгляд, будущее для меня, где я трачу интеллектуальные ресурсы на другие, «более полезные» жизненные уроки. Половину своего детства я провела в маленьком татарском городе, где моя культура обошла меня стороной.

Когда я была ребёнком, моя мама пыталась донести до меня веру в то, что человека, его настоящее и будущее, определяет только он сам. Говоря мне, что я смогу решить, кем мне быть, позже, когда я вырасту, она настраивала меня строить ожидания от жизни опираясь на свои мечты и желания, вне зависимости от окружавшей меня реальности.

Однако, чтобы найти своё будущее, так же важно знать своё прошлое. Моё культурное прошлое — это хаотично собранные обрывки воспоминаний разных людей. Собрать из них narratable self очень тяжело — я сама не проживала этот культурный опыт.

Кажется, пока что я всё ещё не могу решить. Зато я точно могу продолжить искать забытые части своей истории.