Эстетика рококо vs современный китч в моде Moschino и Jeremy Scott

Почему рококо и китч — идеальная пара для анализа визуальной культуры

На первый взгляд, эстетика французского рококо XVIII века и современный модный китч разделены пропастью в три столетия, социальными революциями и сменой самого понятия «вкуса». Однако именно эта пара сегодня представляет собой уникальную оптику для анализа визуальной культуры. Почему?

— Обе системы строятся на эстетике избытка как самостоятельной ценности. Рококо — это намеренное перенасыщение формы: асимметричный рокайль, обилие лепнины, пастельная гамма с позолотой, многослойный костюм с панье и кружевами. Китч в интерпретации Moschino и Jeremy Scott — это гипертрофированный декор (платье-торт, сумка-круассан), «слишком много» цвета, блеска и отсылок. Обе эстетики отказываются от модернистского минимализма и пуританской сдержанности, провозглашая: визуальное удовольствие не требует оправдания.

— Рококо исторически было первым «китчем» европейской элиты. Искусствоведы долго спорили, можно ли назвать рококо «высоким» стилем — его обвиняли в легковесности, декоративности и отсутствии «глубокой идеи». Именно эти упрёки позже Гринберг предъявит китчу. Ирония в том, что сегодня пастельные пастушки Буше и игривые «Качели» Фрагонара стали хрестоматийными образцами музейного искусства, а их прямые наследники — платья-торты — вызывают скандал. Сравнивая их, мы видим, как граница между «высоким» и «низким» конструируется исторически, а не является вечной.

— Мода как идеальный полигон для столкновения эстетических категорий. В отличие от живописи или архитектуры, одежда проживается телом и движется в публичном пространстве. Когда на подиум выходит модель в гипертрофированном кринолине из переработанного пластика, мы одновременно видим цитату из XVIII века, пародию на аристократическую роскошь и жест массовой культуры. Мода позволяет перевести абстрактные споры о вкусе в плоскость тактильного, носимого, повседневного опыта.

— Современная визуальная культура требует нового инструментария анализа. Эпоха постмодерна, дигитализации и инфлюенсеров размыла старые иерархии: «хороший вкус» и «дурной вкус» больше не работают как бинарные оппозиции. Бренды вроде Moschino сознательно балансируют на грани китча и изящества, заставляя зрителя пересмотреть свои эстетические рефлексы. Анализируя эту тему, читатель учится улавливать визуальную иронию, цитирование и гибридизацию — ключевые приёмы культуры XXI века.

Таким образом, исследование диалога рококо и китча в моде — это не просто любопытное сравнение двух стилей. Это провокация к размышлению о том, как меняются критерии прекрасного, почему мы смеёмся над тем, чем восхищались предки, и возможна ли сегодня чистая эстетика без капли иронии.

Гипотеза исследования

Moschino в интерпретации Джереми Скотта не ограничивается прямой пародией на эстетику рококо, а переосмысляет её визуальный язык через три ключевых механизма: иронию, гиперболизацию и отсылки к массовой культуре (еда, упаковка, реклама). В результате изысканная, элитарная эстетика XVIII века превращается в демократичный, игровой и намеренно «дурновкусный» объект, который, однако, сохраняет формальное родство с оригиналом — асимметричный силуэт, пастельную гамму, обилие декора. Истинная задача бренда — не высмеять рококо, а стереть границу между «высоким» и «низким», сделав исторический стиль доступным для современной визуальной культуры через юмор и узнаваемые коды.

Стиль рококо, зародившийся во Франции в XVIII веке, стал изысканной реакцией на тяжеловесную торжественность барокко. Рококо ушёл от монументальности в сторону камерной, интимной роскоши, сделав ключевыми понятия «изысканность» и «грация». Главный декоративный элемент, давший название всему стилю — рокайль (от фр. rocaille — раковина). Это причудливо изогнутый мотив, имитирующий форму морской раковины или завиток ушной раковины, который доминирует на стенах, мебели и лепнине.

Основная «философия» рококо проявляется в категорическом отказе от прямых линий и строгой симметрии. Всё пространство подчиняется волнообразным, игривым контурам, которые создают динамику. В отличие от Ренессанса, основной закон стиля — это асимметрия: предпочитая неравномерное расположение парных предметов и декоративных элементов. Таким образом, изогнутая, капризная линия, напоминающая очертания раковины, становится главным формальным признаком рококо.

Цветовая гамма и декор. В рококо преобладают пастельные тона, позолота, обилие лепнины и орнамента. Рококо противопоставило тяжёлым цветам барокко светлую, нежную палитру, которая символизирует легкость и беззаботность. Базовую цветовую гамму составляют нежные пастельные оттенки и бело-золотая гамма. В палитру входят бледные оттенки розового, голубого, синего, мяты, беж и персика, которые гармонируют с золотом или позолотой.

Костюм XVIII века: панье (фр. panier — «корзина»), узкая талия, хрупкие плечи, высокие причёски-пуфы. Мода рококо стремилась к рафинированности и утончённости, сознательно искажая «естественные» линии человеческого тела. Идеалом женщины стала хрупкая стройная кокетка. Этот силуэт на протяжении всей эпохи оставался неизменным: узкая талия, узкие бёдра и хрупкие плечи. Благодаря каркасам создавался эффект «перевёрнутой рюмки». Платья (например, знаменитое robe à la française) богато украшались оборками, кисточками, мишурой и кружевами.

Головные уборы и причёски превратились в настоящие произведения искусства. Стала популярной высокая причёска «пуф», на создание которой уходило несколько часов. В качестве украшений для волос использовались перья, цветы, шиньоны, драгоценные камни и даже эмблемы, отражавшие культурные и политические события. В культ был возведен, абсолютно театральный образ человека, не знающего ничего, кроме развлечений, сравнивая модников с фарфоровыми куклами.

Живопись «галантного века»: Фрагонар, Буше, Ватто — эротизм, лёгкость, сцены флирта.

Живопись рококо объединил «галантный жанр» — элегантное и праздное времяпрепровождение аристократии, для которого флирт и любовные приключения были немаловажной частью. Основными темами были уход от реальности в мир фантазии, театрализованная игра и эротические ситуации. Главный лозунг эстетики — «искусство как наслаждение».

· Антуан Ватто (1684–1721), основоположник этого направления, известен театральными, маскарадными элементами в своих работах. Он прославился «галантными сценами» (например, Отплытие с Киферы), где реальность переплетается с вымыслом. · Франсуа Буше (1703–1770), любимый художник маркизы де Помпадур. Его работы наполнены легкими, приятными эмоциями, которыми буквально «ласкают глаз». · Жан-Оноре Фрагонар (1732–1806), ученик Буше, довёл до совершенства иронию и лёгкость галантного жанра. Самая известная его картина, «Качели» (1767 год), с её волнистыми линиями, мягкими углами и намёком на интимность стала живым воплощением духа эпохи.

Эстетика рококо — это единая система, где архитектурный принцип асимметрии (рокайль) отражается в мягких изгибах силуэта костюма (панье), а пастельная цветовая гамма интерьера полностью соответствует лёгкой и игривой тематике живописи «галантного века». Именно эта целостность позволяет современным дизайнерам, как Moschino, цитировать рококо, превращая узнаваемые «раковины» и «торты» в ключевые элементы своих коллекций

Китч прошел долгий путь от проклятия модернизма до одного из ключевых инструментов постмодернистской игры. Чтобы понять, как платье-торт Moschino стало возможным, необходимо проследить эволюцию этого понятия в интеллектуальной традиции XX века.

Китч как враг авангарда по Клементу Гринбергу

Отправной точкой для любого разговора о китче остается эссе американского арт-критика Клемента Гринберга «Авангард и китч» (1939), впервые опубликованное в журнале Partisan Review и принесшее автору широкую известность.

Гринберг, будучи убежденным троцкистом-марксистом, рассматривал культуру через призму классовой борьбы. По его мнению, авангардный модернизм был «единственной живой культурой, которая у нас сейчас есть», но его существованию угрожал китч. Что же Гринберг понимал под китчем? Это была сентиментализированная, облегченная продукция, рассчитанная на невзыскательного потребителя массовой культуры. Китч, по Гринбергу, — это механически тиражируемые подделки под искусство, которые используют готовые формулы и академические штампы, избегая всякого риска и подлинного творчества.

Эволюция понятия: от «вычурного псевдоискусства» до «очаровательных объектов массового производства»

Однако на протяжении второй половины XX века дискурс о китче кардинально изменился. Термин, изначально возникший на художественных рынках Мюнхена в 1860–1870-х годах для обозначения простеньких, но хорошо продающихся эскизов и рисунков, прошел сложную эволюцию.

В середине века теоретики, такие как итальянец Джилло Дорфлес, по-прежнему рассматривали китч как «своего рода неосознанную карикатуру на красивые вещи», «заразный и разъедающий феномен», способный подорвать творческие способности общества. Однако к концу столетия тон научного дискурса смягчился. Как отмечает современный исследователь Макс Рюинанен, «в конце XX века ученые смотрели на китч с критическим любопытством» (Умберто Эко, Томаш Кулка и Матей Калинеску), а в 2000-х годах студенты художественных вузов стали открыто заявлять, что «они любят китч».

Произошел решительный отказ от использования концепции китча для критики псевдоискусства. Китч перестал быть синонимом безвкусицы и стал одним из инструментов визуальной культуры, позволяющим говорить об иронии, ностальгии и «эстетике слишком многого».

«Camp» и эстетика преувеличения как предшественники модного китча.

Параллельно с переосмыслением китча, в 1964 году в том же журнале Partisan Review была опубликована работа Сьюзен Зонтаг «Заметки о кэмпе» (Notes on Camp). Зонтаг создала культурологическое описание феномена, который был очевиден, но еще не получил теоретического осмысления.

Кэмп, по определению Зонтаг, — это «особый тип чувствительности», для которого характерна «любовь ко всему ненатуральному, неестественному и чрезмерному». Отличительный знак кэмпа — «дух экстравагантности». Принципиальное отличие кэмпа от китча заключается в самосознательности и нарочитости. Если Гринберг обвинял китч в бессознательном следовании штампам, то кэмп — это всегда сознательная игра с преувеличением. Зонтаг дала знаменитую формулу: «Кэмп — это женщина, выходящая в платье из трех миллионов перьев».

Китч как сознательная стратегия — ирония и насмешка над снобизмом.

Финальным аккордом в эволюции китча становится его превращение из «дурного вкуса» в сознательную эстетическую стратегию. Современный китч, как его определяют исследователи, — это уже не хаос безвкусных безделушек, а «игра на грани между иронией и комфортом». Ему свойственны самоосознанность, ирония, отличное качество исполнения и переосмысление старых образов.

Траектория развития понятия «китч» в XX веке отражает глобальный сдвиг в западной культуре — от модернистской бинарной оппозиции «высокое/низкое» к постмодернистской иронии, где эти границы становятся размытыми и игровыми. Если Гринберг воспринимал китч как смертельную угрозу для подлинного искусства, то Зонтаг уже открыла пространство для экстравагантной игры, а современные теоретики и практики моды превратили китч в сознательную стратегию, позволяющую иронизировать над самой системой вкуса.

Если Гринберг описывал китч как врага высокого искусства, то Франко Москино и Джереми Скотт превратили его в главный инструмент модного высказывания. История Moschino — это история последовательного разрушения границ между «хорошим» и «плохим» вкусом.

Франко Москино родился в 1950 году в Италии и, казалось, был создан, чтобы стать революционером в модной индустрии. Он окончил миланскую Академию изящных искусств Брера, работал иллюстратором в журналах и делал эскизы для Джанни Версаче, но уже тогда его стиль описывали как «чрезвычайно провокационный».

В 1983 году Москино основал собственный бренд Moschino Couture и выпустил первую женскую коллекцию. Это был сознательный вызов индустрии: он призывал не быть жертвами моды, а носить только то, что нравится. Созданный им стиль — это воплощение: «ирония, трэш, угар и борьба со штампами и слепым поклонением моде». Его язык включал пародии на гардероб великих модельеров, смешные надписи, сюрреалистические принты-обманки и гранжевые аппликации.

Каждая вещь Москино — воплощение дерзости, провокация, насмешка над идеей элитарности и «возвышенности» моды. Его воздействие на окружающих очевидно, рецепт прост, «но, как и итальянская паста, коллекции Moschino требуют от изготовителя лучших ингредиентов и отличного вкуса». После смерти Москино в 1994 году управление взяла его ближайшая подруга Росселла Джардини, которая продолжила его эстетические принципы.

Джереми Скотт — «я не говорю по-итальянски, но я говорю на 
языке Moschino»

В 2013 году, после 19 лет руководства Джардини, креативным директором Moschino стал американский дизайнер Джереми Скотт. Уроженец штата Миссури, выпускник Pratt Institute, он основал собственный бренд в Париже в 1997 году и быстро привлёк внимание эксцентричным подходом к творчеству. В Moschino он пришёл в год 30-летия бренда, и многие сомневались, сможет ли он вернуть эстетику, потерянную после смерти основателя.

Выбор оказался пророческим: Скотт обладал уникальной способностью говорить на том же языке, что и основатель Франко. «Это назначение абсолютно оправдано, ведь Джереми Скотт не просто эклектичный и современный дизайнер, но и человек, способный пересмотреть сущность Moschino», — заявили представители дома.

Скотт, как и Москино, играет в моду. Он вдохновляется простыми «жизненными» вещами — скидочными купонами, кредитными картами, конфетными обёртками — и через призму своих творений иронизирует над современным миром потребления и самой модой.

Платья-торты с кремом и глазурью. Показ Moschino осень-зима 2020/2021.

Центральный образ коллекции — буквальное платье-торт, «нежно-лимонное, с белым кремом». Наряды в стиле кондитерских изделий преобладали на показе: нежно-розовые и голубые платья были словно покрыты кремом и глазурью.

Высокие парики и гипертрофированные кринолины

В коллекции использовались все атрибуты эпохи Марии-Антуанетты: «кринолины, платья-торты и фантазии Марии-Антуанетты». На подиуме модели дефилировали в высоких окрашенных париках — прямой референс к «пуфам», которые придумала французская королева. Цветовая гамма париков — от пастельно-розового и голубого до клубничного блонда. Сами платья были «с кринолином и рукавами-буфами, бархатные шлейфы, юбки с широкими каркасами, розовые ботфорты и жабо — декорированные атласными лентами, бантами и рюшами».

Цветовая палитра

Скотт в этой коллекции отошёл от привычных ярких оттенков в пользу пастельной, «королевской» гаммы — pea green, blush pink, pale gold and baby blue, «напоминающей пудровые оттенки позднего рококо XVII века».

Коллекция Moschino FW 2020/2021 — это не случайный эпатаж и не простая пародия на исторический стиль. Это осознанная эстетическая стратегия, в которой гипертрофированный китч становится инструментом культурного комментария. Начав с Франко Москино, бренд сделал моду площадкой для ироничного переосмысления любых кодов, от аристократической роскоши до фастфуда. Джереми Скотт довёл эту стратегию до совершенства, превратив Moschino в главного поставщика «съедобного» китча на мировой подиум и вдохнув новую жизнь в визуальный язык рококо

Сходства (изогнутая линия рокайля « пластика торта). Наиболее очевидное сходство двух эстетик лежит на уровне формы. Изогнутая линия рокайля и мягкая, „текучая“ пластика крема и глазури на платьях Moschino демонстрируют поразительное формальное родство.

Если на уровне формы сходства поразительны, то смысловое наполнение двух эстетик принципиально отличается. Здесь отражается смена культурной парадигмы с элитарной на массово-демократическую.

· Материальная основа (ручная работа vs. ирония). Одежда XVIII века создавалась из натуральных и драгоценных материалов: шелк, бархат, парча, кружево, натуральный жемчуг, золотые и серебряные нити. Это были результаты долгой и кропотливой ручной работы, рассчитанные на многократное ношение. Коллекция Moschino нарочито использует «неправильные», подчеркнуто ненатуральные и даже дешевые материалы. Платья сделаны из «денима, бархата, парчи», а сама «глазурь» — из латекса, что является прямой отсылкой к массовому производству и пластиковой культуре XX–XXI веков.

· Элитарное vs массовое (история против поп-культуры). Одежда рококо была символом принадлежности к высшей аристократии и демонстрировала исключительный социальный статус владельца, недоступный «третьему сословию». Коллекция Moschino, напротив, намеренно разрушает эту ауру исключительности. Роскошные королевские наряды соседствуют с худи, кожаными и джинсовыми куртками, а узоры «toile de Jouy» изображают не сцены из жизни королей, а персонажей японского аниме и манги. Это делает образ «демократичным» и «понятным» широкой аудитории. · Смысловая нагрузка и телесная практика (угнетение vs. освобождение). В одежду XVIII века были зашиты жесткие социальные смыслы: корсет был инструментом формирования «правильной» фигуры и символом подчинения тела социальным нормам. В коллекции Moschino, напротив, экстремальный объем юбок и корсеты не стесняют тело, а, наоборот, воспринимаются как карнавальный костюм, символ свободы и веселья.

Moschino превращает рокайль в «дизайнерский фастфуд».

Проведенный визуальный анализ показывает, что коллекция Moschino FW 2020/21 — это не простое копирование или пародирование исторического стиля. Это сложный культурный жест, который находится в русле философии кэмпа и постмодернистской иронии. Скотт использует узнаваемые формы рококо как «цитаты», лишая их элитарного, «высокого» содержания и наполняя духом массовой культуры.

Главная «операция», которую Скотт производит с рококо, — это буквальное «превращение» изысканного орнамента в «съедобную» метафору. Moschino превратил рокайль в настоящий «дизайнерский фастфуд» — такую же яркую, привлекательную и мгновенно потребляемую вещь, как гамбургер из рекламы. Сама коллекция была названа «Anime Antoinette» (в прессе часто упоминалась как «Let them eat Moschino») и подана с показной экстравагантностью, замешанной на иронии.

Как итог: Moschino не уничтожает эстетику рококо, а переводит её обертку современной культуры. Джереми Скотт не высмеивает исторический стиль и не создаёт его карикатуру. Вместо этого он использует рококо как узнаваемый культурный код, который можно пересобрать заново. Меняя материал (шёлк на латекс и деним), контекст (королевский двор на модный подиум) и умышленно демонстрирует статус в ироничном русле, дизайнер превращает изысканный орнамент в «дизайнерский фастфуд» — яркий, мгновенно считываемый и доставляющий удовольствие. Эта игра не разрушает оригинал, а вступает с ним в диалог, заставляя зрителя заново увидеть формальное богатство рококо и одновременно улыбнуться его сегодняшнему перевоплощению.

О границах вкуса: возможно, её больше не существует. Сравнение показало, что те упрёки, которые в XVIII веке высказывались в адрес рококо (легковесность, декоративность, отсутствие глубины), почти дословно повторяет Гринберг в адрес китча. А сегодня те же приёмы — пастельные тона, изогнутые линии, обилие декора — работают в модном китче и вызывают восторг. Это значит, что граница между «изысканной игрой» и «дурным вкусом» никогда не была объективной. Она каждый раз конструируется заново — культурными институциями, критиками, аудиторией и временем. В эпоху постмодерна, иронии и тотальной цитируемости эта граница окончательно теряет свою жёсткость. Как показывает пример Moschino, сегодня можно одновременно восхищаться изяществом рокайля и смеяться над платьем-тортом — и этот смех не отменяет эстетического переживания, а становится его неотъемлемой частью.

Таким образом, исследование Moschino FW 2020/2021 подтверждает гипотезу: бренд не пародирует рококо, а переосмысляет его через иронию и массовую культуру. И главный результат этого переосмысления — не новое платье и даже не новая коллекция, а предложение зрителю заново задаться вопросом: что мы считаем красивым сегодня и почему.